на тридцать гребцов каждый. Под аплодисменты и радостные крики флот был спущен на воду.
Стоял солнечный день, и многие местные жители собрались у реки, чтобы полюбоваться великолепным зрелищем. Солдаты были вне себя от радости, полагая, что самый опасный, тяжелый и драматичный период их жизни остался позади. На самом же деле они понятия не имели о том, что ждет их впереди. Все известия о территориях, которые предстояло пересечь, поступали от местных проводников, но и из них никто не ведал, что находится дальше трех четырех дневных переходов пешком или по реке.
Неарх отправился во главе флотилии на самом большом корабле. На флагман взошли и царь с царицей. Флотоводец дал сигнал отправления, весла опустились на воду, и корабль отошел от берега, а за ним вереницей потянулись остальные. Когда весь флот отчалил, картина стала еще внушительнее: под форштевнями и веслами пенились волны, тысячи знамен и флагов развевались на ветру, щиты и доспехи сверкали.
На царском корабле вместе с другими философами находились Пиррон из Элиды, Аристандр и индийский мудрец, таинственно появившийся в лагере в Сангале. Он сидел на носу, скрестив ноги и положив на колени руки, и смотрел прямо перед собой, неподвижный, как статуя.
— Что ты узнал о нем? — спросил царь Аристандра.
— Его зовут Калан, что по-гречески звучит «Каланос». Он великий мудрец среди своего народа и обладает необыкновенными способностями, достигнутыми путем долгих упражнений в медитации.
— Этот народ, — вмешался Пиррон, — верит, что их души, жившие неправильно, после смерти переходят в другие тела, и так — много раз, пока полностью не очистятся от боли и страданий, как металл в печи. Только тогда они смогут раствориться в вечном покое, который они называют нирвана.
— Это напоминает мне мысль Пифагора в одной поэме Пиндара.
— Верно. Вероятно, эти мысли пришли к Пифагору из Индии.
— Откуда тебе все это известно?
— От самого Калана. Он выучил греческий меньше чем за месяц.
— Меньше чем за месяц? Как такое возможно?
— Возможно, раз это случилось. Однако я не могу этого объяснить. Но еще до того, как он научился говорить, — продолжил Аристандр, — он мог каким-то образом общаться со мной. Я слышал, как его мысли звучали у меня в голове.
Александр посмотрел на волны, ласкавшие борт корабля, потом поднял взгляд и обозрел речной простор и скопление судов на его середине. Усевшись на моток канатов на корме, Пиррон писал что-то на табличке, положив ее на колени.
Царь спросил своего ясновидца:
— Ты говорил с индийцем о своем кошмаре?
— Нет.
— А он все еще снится тебе?
— Нет, с тех пор, как этот человек явился в лагерь.
— А ты знаешь, зачем он явился?
— Чтобы познакомиться с тобой. И помочь тебе. Он давно знал, что с запада придет великий человек, и решил встретиться с ним.
Александр оторвался от борта и подошел к Калану.
— Что ты рассматриваешь, Калан? — спросил он.
— Твои глаза, — ответил мудрец странным, вибрирующим, как звук какого-то бронзового инструмента, голосом. — Это образ темной линии, пересекающей твою душу, граница между светом и тьмой, по которой ты бежишь, как по лезвию бритвы. Трудное и очень болезненное занятие…
Царь изумленно проговорил:
— Как можешь ты рассматривать мои глаза, не отрывая взгляда от волн? И как вышло, что ты заговорил на моем языке так хорошо, если никто тебя не учил?
— Я видел твои глаза еще до того, как встретился с тобой. А язык один, владыка.