я запачкал одежду его кровью, я принял его предсмертный хрип. Я, понимаешь? Я!
Евмен понял, что ничего поделать нельзя: было ясно, что царь обуян мыслью о цареубийстве и ночью его одолевали кошмары о насильственной смерти Филиппа. Тут вошел Кратер, тоже в отвратительном настроении.
— Если ты уже принял решение, — проговорил в это время Птолемей, обращаясь к царю, — то зачем было вызывать нас?
Александр как будто успокоился.
— Я еще не принял никакого решения и не собираюсь принимать его. Пусть по древнему обычаю соберется войско и решит само.
— Стало быть, — вмешался Селевк, — мы не сможем оказать тебе существенной помощи…
Александр прервал его:
— Если хотите, можете идти, я вас не задерживаю. Я позвал вас, чтобы посоветоваться с вами и заручиться вашей поддержкой. Шестеро самых доблестных наших командиров, а среди них — один из самых близких моих друзей, почти брат, устроили заговор с целью убить меня. Вы присутствовали на допросе оруженосца, и все видели и слышали.
Слово взял Черный, до сих пор хранивший молчание:
— Будь осторожен, Александр. Против Филота нет никаких свидетельств, кроме показаний мальчика.
— Который спас мне жизнь и во всем остальном рассказал правду. Под пыткой лучники заговорили. Они полностью подтвердили рассказ Кибелина. Их допрашивали раздельно разные люди, но ответы получили одинаковые.
— Что у нас есть на Филота? — снова спросил Черный.
— Несомненно, он все знал и ничего не сказал. Понимаешь, Черный? Если бы все зависело от него, я был бы уже мертв, пронзен стрелами, продырявлен насквозь. И мое тело лежало бы там в луже крови.
При этих словах на глазах Александра выступили слезы, и все поняли: они вызваны мыслью не о телесных муках, а о том, что друг, которому он доверял, которого назначил на высочайшую после себя должность в войске, человек, бывший почти олицетворением его самого, плел заговор, имел дерзость представить его пронзенным стрелами, в муках предсмертной агонии. Ни от кого не укрылся полный боли взгляд царя, дрожь в его голосе, его судорожно вцепившиеся в подлокотники трона руки.
— Что я вам сделал? — чуть не плача, спросил Александр. — Что я вам сделал?
— Александр, мы не… — попытался ответить Птолемей.
— Вы его защищаете!
— Нет, — возразил Селевк. — Просто мы не можем в это поверить, хотя все говорит против него.
В зале, затененном вечерними сумерками, повисло долгое молчание, которое никто не смел нарушить, даже Перитас, неподвижно смотревший на своего хозяина большими водянистыми газами. Все чувствовали себя слишком одинокими, слишком далекими от счастливой поры отроческой дружбы. Неожиданно дни мечтаний и героизма показались такими давними… а теперь пришлось столкнуться с тревогой и сомнениями, искать выход в путанице интриг, лжи и подозрений.
— А что у нас есть на царевича Аминту? — снова спросил Черный.
— После моей смерти он стал бы новым царем, — мрачно ответил Александр, а потом, чуть помедлив, спросил: — Как следует поступить, по-вашему?
За всех ответил Черный:
— Выбора нет. Он служит в царском войске, а командиров царского войска должно судить войско.
Больше говорить было не о чем, и все ушли один за другим, оставив Александра наедине со своими призраками. Даже у Гефестиона не хватило мужества остаться.

ГЛАВА 38

Евмен и Каллисфен явились к Александру до рассвета. Он сидел на простом табурете, накрывшийся одной грубой македонской хламидой. Было видно, что царь