себя сыном Зевса.
Пока Евмен говорил, Александр взял в руку письмо от матери, и секретарь быстро пробежал глазами по строчкам.
— Царица-мать просто помогает тебе принять твою новую роль, — проговорил он, дочитав.
— Ты ошибаешься. Ум моей матери витает между сном и явью, безразлично переходя туда и обратно. — Царь на мгновение прервался, словно не решаясь посвятить Евмена в столь великую тайну. — Моя мать… Моя мать обладает способностью воплощать свои сны в реальность и втягивать в них других.
— Не понимаю, — вымолвил Евмен.
— Помнишь тот день, когда я бежал из Пеллы, — день, когда мой отец хотел убить меня?
— А как же! Ведь я был там.
— Я бежал вместе с матерью, намереваясь добраться до Эпира. Мы остановились на ночлег в лесу, стадиях в тридцати к западу от Бероя. Вдруг посреди ночи я увидел, как она встала и ушла в темноту. Она ступала, словно не касаясь земли, и, в конце концов, пришла в какое-то место, где стоял покрытый плющом древний образ Диониса. Я видел ее, как сейчас тебя, а из-под земли выползли огромные змеи. Клянусь, я был там и смотрел, как она, играя на флейте, созвала оргию сатиров и менад, одержимая…
Евмен неотрывно глядел на своего царя, не веря услышанному.
— Скорее всего, тебе все это приснилось.
— Вовсе нет. Вдруг я почувствовал, как кто-то сзади тронул меня за плечо. Это была она, понимаешь? Но мгновением раньше я видел, как она играла на флейте, а ее кольцами обвивали огромные змеи. И я оказался там, а не в своей убогой постели. Мы вернулись вместе, пройдя пешком приличное расстояние. Как ты это объяснишь?
— Не знаю. Некоторые люди ходят во сне, а говорят, бывают и такие, кто, заснув, покидает свое тело и уходит далеко, являясь другим. Это называется «экстаз». Олимпиада — не такая, как другие женщины.
— В этом у меня нет сомнения. Антипатр всегда с трудом справлялся с ней. Моя мать желает властвовать, править, она хочет использовать свои способности, и помешать ей непросто. Иногда я спрашиваю себя, что бы сказал обо всем этом Аристотель.
— Это нетрудно узнать, достаточно спросить Каллисфена.
— Каллисфен порой меня раздражает.
— Это заметно. И ему это не нравится.
— Но он ничего не делает, чтобы избежать этого.
— Не совсем так. У Каллисфена имеются принципы, и он учился у своего дяди в этом отношении не идти на компромиссы. Тебе нужно попытаться понять его. — Тут Евмен сменил тему: — Какие у тебя планы на ближайшее будущее?
— Хочу устроить театральные состязания и гимнастические игры.
— Театральные… состязания?
— Именно.
— Но зачем?
— Людям нужно развлечься.
— Людям нужно снова взяться за мечи. Они не воюют уже больше года, и если подойдут персы, я не знаю…
— Персы определенно сейчас не появятся. Дарий занят тем, что собирает самое большое войско, какое только видывали, чтобы уничтожить нас.
— И ты даешь ему на это время? Устраиваешь театральные представления и гимнастические игры?
Секретарь покачал головой, словно считал поведение царя явным безумием, но Александр встал и положил руку ему на плечо.
— Послушай, мы не можем ввязываться в изматывающие боевые действия и брать один за другим все города и крепости персидской державы. Ты видел, чего нам стоило взятие Милета, Галикарнаса, Тира…
— Да, но…
— И потому я хочу дать Дарию время призвать всех его солдат до последнего, а потом встречусь с ним и решу все одним сражением.
— Но… мы можем проиграть.
Александр посмотрел Евмену в глаза,