последним, кончиком пальца коснулся пыли и поднес его к губам.
— Эту пыль принесло дыхание ливийского ветра, поднятого Зевсом-Амоном, у которого есть оракул среди пальм Сивы. Это чудесное знамение, поскольку два самых древних оракула на земле, разделенные огромным расстоянием, в один и тот же момент позволили услышать голос бога.
Твой сын уловил исходящие издалека призывы и, возможно, внял их посланию. Когда-нибудь он услышит их снова — в великом святилище, окруженном песками пустыни.
Выслушав эти слова, царица вернулась в Пеллу, столицу Македонии, и средь пыльных летом и грязных зимой улиц с робостью и тревогой стала ожидать того дня, когда у нее родится сын.

***

Схватки начались весенним вечером, после захода солнца. Женщины зажгли светильники, и кормилица Артемизия послала за повитухой и врачом Никомахом, который оказывал помощь еще старому царю Аминте и присутствовал при рождении немалого числа царских отпрысков, как законных, так и побочных.
Никомах знал, что время подошло, и был наготове. Он повязал передник, нагрел воду и велел принести еще свечей, чтобы было светлее.
Но первой приблизиться к царице он предоставил повитухе, так как в тот момент, когда женщина производит на свет сына, она предпочитает, чтобы к ней прикасалась другая женщина: ведь только женщина способна понять муки и одиночество, в которых рождается новая жизнь.
А царь Филипп в это время вел осаду города Потидея и ни за что на свете не покинул бы своих боевых порядков.
Роды были долгими и трудными, потому что Олимпиада отличалась стройным и хрупким сложением.
Кормилица то и дело вытирала пот:
— Наберись сил, девочка, напрягись! Вид твоего сына сотрет память о всех тех страданиях, которые ты сейчас испытываешь.
Она смочила царице губы ключевой водой, которую служанки постоянно сменяли в серебряной чаше.
Но когда, наконец, боль достигла такой силы, что Олимпиада едва не лишилась чувств, вмешался Никомах: он направил руки повитухи и велел Артемизии надавить на живот царицы, потому что у той самой уже не оставалось сил.
Врач приложил ухо к паху Олимпиады и услышал замедляющиеся удары маленького сердечка.
— Дави изо всей силы, — велел он кормилице. — Ребенок должен родиться сейчас же.
Артемизия навалилась всем своим весом на царицу, и та с громким криком, наконец, разрешилась от бремени.
Перевязав пуповину льняной нитью, Никомах быстро перерезал ее бронзовыми ножницами и протер ранку неразбавленным вином. Артемизия первая посмотрела в личико ребенка и пришла в восторг.
— Разве это не чудо? — приговаривала она, проводя по личику комочком шерсти, смоченной оливковым маслом.
Повитуха омыла головку младенца, а, вытерев ее, не смогла сдержать удивленного возгласа:
— У него волосы, как у полугодовалого ребенка, и они золотятся. Он похож на маленького Эрота.
Артемизия между тем надела на него крохотную льняную рубашонку, поскольку Никомах не велел туго пеленать младенцев, как это принято в большинстве семей.
— Какого цвета, по-твоему, у него глаза? — спросил он у повитухи.
Женщина принесла светильник, и глазки младенца засветились всеми цветами радуги.
— Не знаю, трудно сказать. То кажутся голубыми, а то темными, почти черными. Возможно, сказывается столь различная натура родителей…
Никомах тем временем занялся царицей, у которой, как это часто случается при первых родах, продолжалось сильное кровотечение. Опасаясь этого, он предусмотрительно набрал