что ты вот так, запросто, выдал своего начальника?
— Эфенди, он нехороший человек. Никто не может возразить ему, и все страдают от его несправедливости.
— Кто-нибудь еще знает, что ты беседовал со мной?
— Нет, и прошу тебя никому не говорить об этом.
— Буду нем как рыба.
На этом я решил было закончить разговор, но тут . вспомнил, что упустил одну важную вещь.
— Тебя знают в Измилане?
— Да.
— Значит, тебе знаком шурин киаджи?
— Да, я его знаю.
— Кто он?
— Он кузнец-оружейник, у него имеется и кофейня, где заключаются сделки по продаже оружия.
— Где он живет?
— В переулке, ведущем к деревне Чатак.
— Благодарю тебя. Но ты тоже молчи. Мы с тобой не знакомы, договорились?
Я вернулся в дом. Похоже, эти двое не догадывались, зачем я выходил из дома. Халеф тут же выскочил наружу.
— Теперь, — продолжил я прерванный разговор, — мне хотелось бы узнать, что этому бывшему сборщику податей из Ускуба от тебя надо.
— Он расспрашивал о дороге.
— Дороге куда?
— В Софалу.
Софала располагалась на юге, тогда как я был убежден, что три беглеца ехали на запад. Этот храбрец киаджа собирался сбить меня с верного пути. Я, конечно, не подал виду, что заметил очередную ложь, и продолжал:
— Скажи, ведь правда, что Манах эль-Барша приехал из Эдирне?
— Да, это так.
— Итак, он следовал через Саманку, Чингерли и Ортакей на запад и неожиданно повернул на юг. Если ему нужна Софа ла, он должен был ехать через Татар, Аду, Шаханджу, Димотику и Мандру. Зачем же он сделал крюк часов этак на шестнадцать?
— Я его не спрашивал. Видимо, он не хотел, чтобы его видели, ведь его хотят поймать. Наверное, решил обмануть полицию.
— Может быть.
— Ты тоже его ищешь? Хочешь поймать?
— Да.
— Тогда следуй путем, который я тебе указал.
— Это ты очень хорошо сказал. Но живет ли кто-нибудь из твоих родственников в южном направлении, к кому бы я мог обратиться при необходимости?
— Нет.
— Ни брата, ни сестры?
— Никого.
Это была явная ложь. А стражник, который наверняка знал подробности личной жизни своего начальника, не сделал ни малейшей попытки показать мне, что он лжет. Эти оба принимали меня за важную птицу и все равно морочили мне голову.
Я сделал вид, будто поверил ему, вынул из кармана записную книжку, порылся там и задумчиво произнес:
— Итак, значит, наместник из Бу-Кей, жестокий, бесцеремонный и несправедливый чиновник. Кроме того, получается, что ты еще и упустил беглецов, вместо того чтобы их задержать. Тебе следует…
— Жестокий? Бесцеремонный? Несправедливый? — прервал он меня. — Эфенди, этого не может быть, это явно не я!
— А кто же тогда? Сегодня у меня больше нет времени разбираться с тобой, но ты не забывай, что каждый такой проступок с твоей стороны повлечет новое наказание. Помнишь, что сказал Пророк про глаза Всевышнего?
— Да, эмир, — отозвался он едва слышно.
— Так вот, они острее, чем ножи, вонзающиеся в твое сердце, ибо они проникают в душу, против них бессильна любая ложь. Помни о глазах Всевышнего, иначе тебе не помогут никакие молитвы. Я ухожу. Да хранит тебя Аллах!
Он склонился чуть не до земли и пробормотал:
— Несинин сайд! (Да продлятся годы твои!) Ночной страж нагнулся так низко, что едва не коснулся лицом земли, и произнес по-турецки:
— Да будет благословен ваш конец, господин!
Он употребил мое имя во множественном числе вместо единственного — большая честь, однако, когда я вышел, то разобрал, как за дверью киаджа пробормотал: