наместником!
— О господин, ты ошибаешься! Ведь речь идет не обо мне, а обо всей деревне — они угрожали сровнять ее с землей.
Тут открылась дверь, и в образовавшуюся щель просунулась голова маленького хаджи.
— Сиди, мне нужно сказать тебе пару слов.
Он произнес это на своем родном языке, так, чтобы не поняли чиновники, — на арабском языке, причем на западносахарском его диалекте.
— В чем дело? — спросил я.
— Быстро подойди сюда! — коротко бросил он, не вдаваясь в подробности.
Я подошел к нему. У Халефа явно было какое-то важное известие.
— Говори же!
— Сиди, — тихо прошептал он. — Один из жителей незаметно кивнул мне и поманил за дом. Я — за ним. Там он сообщил мне, что ему есть что сказать нам, но за это он просил десять пиастров.
— Где он сейчас?
— Там же, за домом.
— А больше он ничего не сказал?
— Нет, ни слова.
— Я пойду к нему, а ты оставайся здесь, чтобы не настроить против себя этих двоих.
Десять пиастров — это немного, всего две марки за ценные сведения. Я вышел не через передний вход, а через небольшую заднюю дверь, скорее лаз. На заднем дворе обнаружился небольшой загончик с несколькими лошадьми. Рядом стоял мужчина и явно меня поджидал. Подойдя, он тихо произнес:
— Ты заплатишь, эфенди?
— Да.
— Тогда давай.
— Вот деньги.
Я вынул монетки. Он спрятал их и поведал мне:
— Они были здесь!
— Я знаю.
— Он поменял им лошадь.
— Какую?
— Гнедую. Им нужны были три белых лошади. Вон она стоит.
Я пригляделся. Масть действительно совпадала.
— Это все, что ты мне хотел сказать?
— Нет. После полудня появился человек, которого вы разыскиваете. Я стоял на дороге, и он осведомился о трех всадниках, из которых двое скакали на белых лошадях. Я ничего не знал и отвел к ночному стражнику, а тот уже к наместнику.
— Он долго здесь пробыл?
— Видно было, что он очень спешил.
— Ты можешь его описать?
— Да, он скакал на старом буланом коне, очень потном. На голове — красная феска, он был в сером одеянии почти до пят, поэтому я заметил только красные сапожки.
— А борода у него была?
— Небольшая и, кажется, светлая.
— Куда он скакал?
— В направлении Мастанлы. Но самого главного ты еще не знаешь. У киаджи есть в Измилане сестра, муж которой — брат Жута.
Это было такое важное сообщение, что я в волнении приблизился к нему на шаг.
На Балканском полуострове в те времена с разбойниками никак не могли справиться; как раз в эти дни газеты то и дело сообщали о всевозможных нападениях, поджогах, восстаниях и иных событиях, свидетельствовавших о нестабильности обстановки в регионе. Там, наверху, в горах Шар-Дага, между Присренди и Какан-дели, заставил говорить о себе некий штиптар, собравший вокруг себя недовольных и рыскавший от плоскогорья Курбечка до долины Бабуны. Говорили даже, что его видели в ущельях Пирин-Дага и что на плоскогорье Деспото у него имеются верные люди.
Его настоящего имени никто не ведал. Эль-Асфар, Сары, Жут — его называли по-разному, в зависимости от языка, которым пользовались. Все эти слова означают «желтый». Наверное, все дело было в желтухе.
«Жута» в сербском языке — женский род от «жут» и означает «желтая».
Итак, жута, жена брата штиптара, оказалась родственницей моего киаджи! Было о чем подумать! Но ни в коем случае нельзя было давать ему знать, что я в курсе этой тайны.
— Что-нибудь еще можешь мне сообщить? — спросил я его.
— Нет, а тебе этого недостаточно?
— Нет, что ты. Но как случилось,