вгляделся мне в лицо:
– Глава дома Маниахов, как я слышал? Здесь?
– Тут есть люди из старых семейств, так что почему бы и главе дома Маниахов не поохотиться вместе с ними, – ответил я, доставив истинное удовольствие этому горбоносому человеку, явно испытывавшему неловкость в столь странной кавалькаде. – Вы лучше мне скажите, как его зовут и откуда он родом, – поинтересовался я, следя глазами за понесшимся куда-то полководцем – его локоны струились сзади, как знамя. – Он хотя бы иранец?
– А никто не знает, – отозвался принц. – Родом вроде бы из Исфахана. А какого народа… Ведь бывший раб все-таки. У них, сами знаете, это бывает трудно определить. Лет ему то ли двадцать, то ли двадцать два. И как его на самом деле зовут – тоже непонятно. Читать не умеет. Но, с другой стороны, какая нам с вами разница?
Мы постояли чуть-чуть бок о бок, задумчиво наблюдая за Абу Муслимом, будто за выставленным на продажу жеребцом.
– Вот и мне бывает трудно понять, кто тут есть кто. И кто из какого народа уже и дома, в Самарканде. А ведь у нас все это безобразие длится меньше сорока лет. И что, уважаемый сосед, вы думаете, что Иран возродится, станет таким же, как был до завоевания? Хотя прошло сто лет?
Тут мой собеседник выпрямился и взглянул на меня чуть сверху, отчеканив:
– Да хоть через двести. Мы все вернем.
Я приготовился выслушать неизбежные разговоры о «пожирателях ящериц» и о том, кто научил этих завоевателей есть, кроме ящериц, рис и носить штаны – но, к счастью, обошлось. Вместо этого мой достойный собеседник, чтобы смягчить сказанное, пригласил меня в любое удобное время в свой замок в дне пути отсюда. А я его – в Самарканд.
Тут охотников начали выстраивать по рангу. Как я заметил, в этом строю было что-то слишком много людей с излишне серьезными, чуть нахмуренными лицами – и держались они от полководца на отдалении.
Но это было не все. Не только люди, но и кони старались не приближаться к скакуну Абу Муслима – серебристому дамассцу сверхъестественной красоты. Они крутили головами, пятились и грызли уздечки. А тут еще и мой собственный иранец чуть не встал на дыбы и отказался подъезжать ближе.
Причины этого странного явления выяснились очень скоро – когда хрипло затрубили длинные трубы и началась сама по себе охота.
Конь юноши несся по безводной земле в одиночестве, выбрасывая похожие на камни ошметки земли, падавшие с сухим шуршанием. У кустарника махали флагами загонщики. Все прочие держались на расстоянии не меньше десятка лошадиных корпусов.
Как и следовало ожидать, с такой тактикой первая лань была немедленно упущена. Но вот из-под ветвей справа вынеслась новая бежевая, цвета земли, стрела. Хоть одна группа людей, которые должны были бы понимать, что следует делать, – знающие толк в охоте принцы Ирана могли бы рассыпаться цепью и не дать дичи уйти. В одиночку же полководец мог бы сколько угодно гоняться за животным, в отчаянии нагнувшим рогатую голову и летящим широким зигзагом вперед.
Я покрутил головой и пошел за главным охотником след в след. А затем криком «ха» и плавным движением узды я направил несущегося Шабдиза чуть левее, увидев, что все мы – лань, Абу Муслим и я – скачем прямо на складку земли, похожую на берег небольшой реки.
Лань могла, конечно, вскарабкаться наискосок и вверх по этому склону и уйти от нас навсегда – но против этого говорила ее скорость. И когда она начала различать топот копыт моего Шабдиза слева