избавлять императора от его запасов шелка?
Надоело. Начинаю новое предприятие. Поскольку все приличные самаркандцы все равно рано или поздно переберутся в Чанъань… Нет, ты не поверишь: только получишь с родины письмо, что такой-то добился в Самарканде успехов – в музыке, танце, поварском искусстве, – как уже видишь его физиономию на главном проспекте города, Миндао. И уже с толстенным кошельком у пояса. Да вот девчонка по имени Меванча, только-только научилась танцевать – отличные ноги, не знают устали, – и уже в Чанъани, и уже звезда. А раз есть в мире место, где нас очень любят, где мы – ценный товар, то пора заработать на этом деньги. В общем, готовься в дорогу. Я и на тебе заработаю.
Маниах, ты видел Ян Гуйфэй, чьи портреты начали рисовать уже в Самарканде, причем художники, которые и в Поднебесной-то никогда не были?
– Я, может быть, и известный персонаж среди тамошнего купечества, но не настолько, чтобы оказаться рядом с возлюбленной императора. Хотя – видел ее однажды, если это называется видеть, добрый мой друг. Она была от меня на расстоянии… как вон тот чинар. Я, собственно, видел лишь ее спину в лазорево-красном шелке. Она легкая, как пушинка. Взлетела в седло, лишь чуть коснувшись ногой принесенной ей скамеечки. Совсем молоденькая, и вовсе не так толста, как говорят. А лицо ее на таком расстоянии я так и не рассмотрел. Видел, как сверкали камни в шпильке над прической, еще видел круп лошади и двух дам – одну с веером на длинной ручке, другую с мухобойкой.
Маниах, что делаешь ты здесь, если волшебники твоей новой страны продали тебе секрет вечной молодости? Посмотри, Сабит, он единственный из нас совсем не изменился. Все как мальчик, да? И это человек, который уже не менее восьми раз прошел по Пути, через каменные голодные пустыни, снежные перевалы, русла предательских рек! У тебя же до сих пор глаза ребенка! Делись секретом, великий торговец.
О, секрет вечной молодости очень прост, моя дорогая (какой позор, как же ее зовут – не могу вспомнить): берется семя взрослеющего жеребенка… для чего подводят к нему молодую лошадку задницей вперед… нет, не надо обливать меня вином, оно, должно быть, слишком хорошо для этого – кстати, я его сейчас попробую… так вот, и этот жеребенок…
Маниах из дома Маниахов, что делаешь ты здесь, если, как мы слышали, тебе нет равных в закупках лучшего шелка? Ты овеян славой, Нанидат, вот паршивец. А ты знаешь, что твой отец приходил когда-то жаловаться моему, что из его сынишки растет что-то не то – кончит плохо, станет поэтом или музыкантом… Да, да, это было, Нанидат! И не так уж давно!
Я сиял улыбкой, не успевая ласкать словом и взглядом все новых друзей. Но душа переполнялась грустью. Что с вами стало, лучшие из лучших в Самарканде? Почему столь у многих погасли глаза? Почему у этой женщины, по которой когда-то страдали сразу два племянника ихшида – правителя Согда, такая увядшая и грубо напудренная кожа: в наши-то годы! А с дальнего конца двора – мрачный взгляд бывшего друга, потому что я не мог не увидеть его слегка потершийся шелк халата. Как будто для меня важно, кто из друзей разбогател, а кто обеднел. И еще – чем болен потомок древней семьи, которая была здесь знатной еще тысячу сто лет назад, когда в город впускали завоевателя Искендера Двурогого с его измотанным воинством? Почему он, мой ровесник, кажется почти стариком?
Потускневшие, выцветшие, смешные, милые, лишившиеся кто молодости,