на то я сынов вырастил, а дома — что мне в них?
— Вы сказали: в могилу, — отозвался Хенго, — да хранят вас боги долгие годы, — ну что ж, их и в могилу взять не худо… ведь, по вашим обычаям, мёртвых предают огню в лучших одеждах и вооружении, как и подобает такому богатому кмету.
Старик махнул рукой.
— Э, да что там! — воскликнул он. — Хотеть да брать — это легко, но что дать взамен? Мы ведь не очень запасливы.
— Ну, уж шкур и янтаря, верно, у вас вдоволь: тут и до моря близко, да вы и в земле его добываете…
Виш смотрел на дверь, ожидая возвращения сыновей. И действительно, вскоре явились оба — один тащил громадный мешок, другой нёс на плече большую кипу звериных шкур, связанных голова к голове. Их разложили на полу. Немец с загоревшимися глазами принялся жадно рыться в мешке. Он доставал по одному облепленные илом и землёй комки, в которых кое-где поблёскивали светлые крапины. Казалось, в них была налита светящаяся жидкость, которая застыла и обратилась в камень. Шкуры, снятые с зверей, битых зимой, так и лоснились, а когда немец стал их пробовать на ощупь, к пальцам его не пристал ни один волосок.
Тогда только начался торг, молчаливый, без слов… Хенго отбирал то, что хотел получить, старик мотал головой и отбрасывал… Таким образом, несколько раз пересчитали шкуры и то, что лежало на столе; прикидывали на руках куски янтаря, отбавляли и прибавляли.
То Виш, то немец мотал головой. То один, то другой что-нибудь накидывал или уступал… Договаривались медленно, с долгими перерывами; когда уже казалось, что торг сорвался, Хенго делал вид, что упаковывает свой товар, а хозяева начинали складывать шкуры. Однако с этим не спешили и, наконец, ударили по рукам. Сделка была закончена. Виш, пересчитав, собрал свои покупки и тотчас принялся их раздавать, вызвав всеобщее ликование. Старика благодарили, обнимали его колена. Весь дом огласился радостными восклицаниями… Немец увязывал шкуры и завёртывал янтарь.
Пот градом катился у него со лба, он попил воды и сел на лавку.
— Вот видите, — обратился к нему хозяин, — какую уйму мы вам отдали, а много ли взяли у вас? В двух пригоршнях все уместится. Отчего же это своё вы цените так дорого, а наше так дёшево?
Хенго усмехнулся.
— Первое, — сказал он, — то, что я чуть жизни не лишился, пока к вам довёз свой товар. Опасное это дело — пробираться лесами. А то, что я вожу, и земля не родит и не людскими сделано руками, а духами, обитающими в пещерах в образе маленьких человечков… Ради этого металла им приходится врубаться в самые недра земли. Такой вот, как я, полсвета изъездит, покуда к ним попадёт и хоть что-нибудь выпросит. Не день и не два, а месяцы и годы надобно странствовать, чтоб до них добраться. Что ни час, рискуешь жизнью: то встретишь дикого зверя, то лихих людей, которые только и ждут, чтоб обобрать путника. И хоть знаешь реки, горы и овраги, а частенько сбиваешься с пути, голодаешь, ночи не спишь… и уж рад-радёшенек, если шкура твоя останется цела. Так не диво, что за это и берёшь много. Для вас идти на зверя, когда кругом леса ими кишат, — пустое дело, а янтарь море само вам выбрасывает или родит земля…
Виш молча слушал. Сыновья его и слуги отошли к очагу, вглубь горницы, и похвалялись друг перед другом подарками. Женщины шептались, скрывшись в боковушке. Одна только дочь хозяина, красавица Дива, с любопытством выглядывала из полуоткрытых дверей.
Старики беседовали не спеша, все внимательно